Шапка
Журнал "Телескоп"
Редакционный совет
О журнале
Библиотека журнала
Контактная информация
Последние номера
Список статей
Условия подписки
Новости сайта


Сетевое сообщество
Студенческий журнал EXперимент ИМОП СПбГПУ
Санкт-Петербургский центр девиантологии
O + K
Список статей  /  По темам
Петербург: образ и стиль в прошлом и настоящем Вернуться


№ журнала: № 3 за 2003г.
Авторы: М. Илле / редакция журнала «Телескоп»
Файл: Скачать статью (475.5 Kb)

   В конце 15 века выдающийся итальянский гуманист Пико делла Мирандола в «Речи о достоинстве человека» напишет: «Тогда согласился Бог с тем, что человек - творение неопределенного образца, и, поставив его в центре мира, сказал: «Не даем мы тебе, о Адам, ни своего места, ни определенного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно своей воле и своему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя представляю»[1]. Эти слова можно считать манифестом, отправной точкой огромного периода европейской истории, отмеченного блестящими достижениями человеческого гения и чудовищными социальными катастрофами, продемонстрировавшими как величие и могущество Разума, так и всю тщетность попыток человека изменить мир и собственную природу в нравственном отношении. Этот период теперь чаще принято именовать эпохой Модерна, которая то ли уже завершилась, то ли еще нет. Доминантой культуры этой эпохи явилась идея суверенной личности, убежденной в своей способности и своем праве изменять и совершенствовать мир во всех его проявлениях. Если в традиционных обществах регуляторами мироустройства являлись традиции, обычаи, укоренившиеся образцы поведения, правильно и одобряемо лишь то, что освящено вековыми традициями, то новая культурная парадигма делала социально поощряемой новизну, оригинальность, самостоятельность мышления и поступков. Максима Декарта «cogito ergo sum» и лозунг Френсиса Бэкона «знание - сила!» убедительно свидетельствуют, что рационализация мышления и деятельности становится основополагающим принципом культуры. Изменение системы ценностей и определило во многом ускорение хода истории в Новое время, появляется идея прогресса, отныне «золотой век» впереди, а не в прошлом. Лозунги свободы, равенства и время революций, технический прогресс и эпоха Просвещения, теория общественного договора, «протестантская этика и дух капитализма», новейшие концепции европейской общественной мысли - все это основывается на идее свободного человека, в своем могуществе равного Богу.

   Переход к новому типу культуры и являлся смыслом и стержнем петровских реформ, какими бы целями не руководствовался сам царь-реформатор. Отказаться от уклада жизни и порядков, завещанных предками, от Святой Руси и идеи богоизбранного народа - столь кардинальные мировоззренческие изменения не могли не вызвать яростного сопротивления со стороны противников реформ, не породить бескомпромиссной дискуссии о судьбе и предназначении России, нашедшей наиболее полное идеологическое воплощение в споре западников и славянофилов, который еще и сейчас не закончен. Осмысление Петербурга как не просто города, а своего рода символа эпохи петровских реформ, знака стремления России стать в один ряд с европейскими странами, не могло не сделать тему Петербурга одним из узловых центров векового спора. Спор не закончен еще и потому, что и сейчас реформы, начатые Петром Великим, не завершены, и в своей новейшей истории Россия пытается решить ту же задачу - построить общество, в основание которого положена идея приоритета суверенной и свободной личности. Cпустя почти триста лет мир сильно изменился, в новых культурно-исторических обстоятельствах давно утрачен исторический оптимизм эпохи Просвещения, и эта задача приобретает уже не героический, а скорее трагический смысл. Камень еще раз скатился с горы и нам снова предстоит нелегкая работа тащить его вверх, зная, что когда-нибудь он опять сорвется вниз, но другого пути нет, только эти усилия делают жизнь человека достойной.

   Основная тема этой статьи - анализ изменений в образе города в советский период российской истории. Как правило, эта эпоха описывается как трагическое время утрат и потерь. Гражданская война, террор 30-х годов, блокада, послевоенные репрессии, утрата статуса столицы - все это привело к уничтожению того Петербурга, блистательной столицы великой империи, и превратило его в провинциальный Ленинград, город лишенный былого величия и былых амбиций. Таков лейтмотив большинства публикаций, посвященных послереволюционной истории города. С этими оценками трудно спорить, утраты действительно огромны, но социальные изменения такого масштаба не могут быть однополюсны, наряду с отрицательными итогами должно быть и что-то положительное, потери должны сопровождаться какими-то приобретениями. Поиск положительных смыслов в ленинградском периоде Петербурга - задача этого текста, но решение этой задачи невозможно без обращения к истории становления образа города на всем протяжении его трехсотлетней истории. Заранее приношу читателям извинения за обилие цитат - тема слишком многоголосна и интеллектуально насыщена, что не позволяет говорить только от своего имени и требует постоянного присутствия в диалоге предшествующих авторов. Мне вряд ли удастся добавить что-то новое в великую Книгу мифологии Санкт-Петербурга, этот текст лишь путеводитель по одной из ее тропинок.

Образ города

 Если не пытаться рассмотреть все аспекты этой темы, а сосредоточиться только на критике и обвинениях, звучавших в адрес новой столицы, то их смысл сводится к следующему.

Петербург и в географическом, и в метафизическом планах заграничный, чуждый России город. «Петербург поставлен на самом краю неизмеримого Русского государства, Петербург находится не только не в средине государственного племени, не только не среди Русского народа, но совершенно вне его, среди племени Финского, среди Чухонъ: Петербург принадлежит географически к России или, лучше, к владениям ея, но он находится за чертою русской жизни, за чертою коренной, настоящей России, к которой присоединились все эти владения, которая создала и которая держит все это неизмеримое государство. Одним словом, Петербург есть заграничная столица России»[2]. Отрыв центра правительственного от центра народного, по К. Аксакову, приводит к тому, что все действия правительства, даже несмотря на благие пожелания, приносят зло, поскольку «нет возможности приобрести понимания страны». Мотив удаленности Петербурга от географического центра страны, а значит и от ее корней и чаяний народных постоянно звучит в текстах славянофилов, эта идея для них настолько важна, что принуждает грешить против истины и твердить о нерусскости земли, на которой стоит Петербург, как бы забывая о Новгородской республике, о победе над шведами на этом месте русских дружин во главе с Александром Невским. Идея чуждости Петербурга очень живуча, в 1918 году И.Н.Потапенко пишет, фактически повторяя слова Аксакова: «А между тем так и должно было случиться, иначе и не могло быть. Вынуть сердце из груди и поместить его где-то вдали от тела ... Город этот как бы нарочно построен для того, чтобы удалить власть от народа, поставить ее в такие условия, чтобы она не слышала народного голоса. Кроме того, в течение столетий он высасывал из страны все, что было в ней талантливого, культурно-способного, маня к себе своим показным блеском все лучшие, наиболее живые творческие элементы и здесь обращая их на свою потребу.

   Если бы столица России осталась внутри страны, абсолютизм не мог бы дойти до таких геометрических размеров и народ не был бы доведен до такой степени отчуждения. История России шла бы по другому руслу. Там при всем неистовом гнете чуялся бы незримый, но неукротимый народный дух. Мы, может быть, отстали бы еще больше, но зато шли бы к своему провиденциальному назначению стройными сомкнутыми рядами, а не вразброд»[3]. В 1926 году Георгий Федотов возвращает многим историческую память, восстанавливает справедливость:» Не сменил ли он здесь, на Кронштадтской вахте, Великий Новгород? Мы в школе затвердили: «Шлиссельбург - Орешек», но только  последние годы с поразительной ясностью вскрыли в городе Петра город Александра Невского, князя Новгородского. Революция, ударив всей тяжестью по Петербургу, разогнала все прошлое, наносное в нем - и оказалось, к изумлению многих, что есть и глубоко почвенное: есть православный Петроград, столица северной Руси. Многие петербуржцы впервые (в поисках картошки !) исколесили свои уезды - и что же нашли там? На предполагаемом финском болоте русский суглинок, сосновой бор, тысячелетние поселки-погосты, народ, сохранивший в трех часах езды от столицы песни, поверья, богатую славянскую обрядность, чудесную резьбу своих изб, не уступающую вологодским ... И среди этих изб Старая Ладога с варяжскими стенами, с древнейшей росписью, память о новгородских крепостях - Ям, Копорье, Иван-город, о шведских могилах - следах вековой тяжбы племен».[4]

Вряд ли можно поверить, что славянофилы и их последователи так плохо знали русскую историю. Просто в их теоретической конструкции Новгороду с его вольностями и демократией места нет, а что не вписывается в концепцию, про то следует забыть - подобная интеллектуальная традиция будет подхвачена и доведена до совершенства их наследниками в советской науке.

   Однако, если обвинение в нерусскости можно счесть историческим курьезом или отнести на счет «хитрости разума», то забвение интересов народных, отчуждение власти от народа, утрата связи с «душой народа» - другими словами, метафизическая чуждость Петербурга русской культуре, обвинение серьезное, которое так просто не отбросить. «Петербург и Россия, Петербург в России, - взаимоотношение нашего единственного города («прочие русские города представляют собой деревянную кучу домишек» ,- по слову А.Белого) и всей страны издавна предстоит русскому сознанию как мучительная и острая проблема. С самых первых своих времен, с самого основания града Петрова, он явил собой тайну, загадку, притом тайну недобрую, загадку злую; с самого начала своего Петербург осознан был не как факт русской истории и жизни только, не просто как главный и столичный наш город ,- но как некая самостоятельная стихия, как категория русской души. И далее все острее ставился вопрос о Петербурге и русской культуре, о Петербурге и России: неясные чувствования говорили, что непримиримое, трагическое противоречие заключено в этих двух понятиях, противоречие, запечатлевшее своим знаком всю русскую историю в  течение ее «петербургского периода». Что-то раскололось в самом существе России,- ранее цельной и единой Руси,- и знак раскола этого - Петербург: «творение», расколом порожденное, плод не слияния, но разъединения двух стихий, и потому уже в самом противоестественном рождении своем таящий глубочайшее противоречие...Разъединение породило Петербург; какое разъединение? «Народа» и «интеллигенции»,- ответило сознание позднейшего времени[5]

   Ощущение чуждости не могло не возникнуть, поскольку город изначально был задуман и осуществлен как знак кардинальных перемен, затрагивающих не только сферы экономики, военного дела, государственного устройства, но вторгавшихся в самое основание культуры - уклад повседневной жизни. Именно неприятие новой системы ценностей, в которой Святая Русь переставала быть идеалом общественного устройства и становилась отсталой, невежественной страной, которая нуждается в помощи и просвещении со стороны передовых европейских стран, легло в основание раскола русского национального самосознания. Если вспомнить, что Петр и его сподвижники не особенно утруждали себя заботами о поддержании благоприятного «общественного мнения» по поводу начавшихся перемен, и реформы сплошь и рядом проводились с помощью насильственных методов, не только ухудшая условия жизни самых разных слоев общества, но зачастую и унижая людей (вспомним  хотя бы бритье бород и любимые забавы царя на знаменитых ассамблеях), то глубина и серьезность общественного недовольства становится вполне понятной и объяснимой. Это недовольство, конечно же, в значительной степени персонифицируется в образе строящегося города. Не случайно возникают многочисленные легенды, в которых отношение народных масс к Петербургу весьма недвусмысленно. Это и утверждение, которое и сейчас многие разделяют, что город построен « на пустом месте», на болоте и рано или поздно, но туда и провалится; это и представление о возведении Петербурга «на костях», что при строительстве новой столицы умерли от голода, холода и непосильной работы в чудовищных условиях сотни тысяч людей.[6] Это, наконец, и проклятье царицы Евдокии «Быть пусту месту сему!».

   Отрицание Петербурга, приписывание ему сатанинской, разрушительной роли в истории русской культуры - постоянная тема, звучащая на всем протяжении петербургского периода российской истории, особенно усилившаяся в годы революций. И от ответственности за катастрофу 1917 года Петербургу уйти трудно- если расцвет империи породил и возвысил этот город, то и тлетворный дух ее гниения пошел от него же. Апофеозом ненависти части русского образованного общества к Петербургу можно считать слова уже цитировавшегося ранее господина Потапенко «... А Петербург - к черту его, пусть он провалится в болото, пусть его берут немцы, финны, самоеды, кто хочет. Отвергнутый Россией, он пропадет от голода и холода, одинокий - он не просуществует и двух месяцев. У него нет ничего своего, все захваченное, все высосанное из России[7]. Очень скоро русская интеллигенция опомнится и начнет оплакивать умирающий великий город, ставший главной жертвой стихии и хаоса, рожденных в роковой для России год, но это не может отменить то ли действительного факта роковой роли Петербурга в российской истории, то ли неверной трактовки этой роли многими представителями интеллектуальной элиты тех времен.

   Таким образом, нельзя не признать, что проклятие сопровождало образ Петербурга с момента его рождения, проклятием же завершилась и его имперская история. Ленинградский период в истории города можно рассматривать как этап искупления грехов, как время покаяния. И если лихолетье гражданской войны, последующие годы репрессий могли еще восприниматься как справедливое возмездие - чудище, рожденное хаосом, поглотило своих создателей, то великая жертва ленинградцев в годы блокады, миллион жизней, принесенных на алтарь свободы, когда город воистину стал пуст, оказалась очистительной жертвой, окончательно примирившей Петербург с Россией. Ленинград становится любимым городом России, к ленинградцам особенно сердечно расположены простые, тогда еще советские, люди. В семидесятые-восьмидесятые годы мне часто приходилось бывать в разных краях Советского Союза и встречаться с самыми разными людьми (армия, стройотряды, командировки в качестве уже социолога) и всегда, когда при первой встрече говорил, что ты из Ленинграда, собеседник отвечал: «А! Из Питера!» и на лице его появлялась доброжелательная улыбка. 

  Петербург чиновничий, бюрократический город, где во всем царствует расчет, выгода, корысть, где нет места теплоте человеческих отношений, бесхитростности и проявлению лучших качеств русской души - еще одно обвинение в адрес города в бытность его столицей. «Москва, сколько я мог заметить, живет или для потребности желудка и спокойствия тела, или для внутренних, духовных потребностей, а Петербург - весь во внешней жизни. Ему некогда мыслить; он вечно в движении, вечно занят; бегает по Невскому, сочиняет дорогой проекты, танцует, кланяется, изгибается - и все для выгод; набирает акции, перепродает их, забегает на публичные лекции - с желанием мимоходом проникнуть в таинства языка, для усовершенствования своего канцелярского слога; дает обеды, вечера, балы, рауты, и все это для угождения тому-то или для получения того-то».[8]

Или вот еще. «В Москве танцуют с большим удовольствием, от души, девушки хотят нравиться и привлекать прелестью. На севере балы холодны, безжизненны, чувство подавлено расчетом, женихи славятся меркантильным духом: для них невеста - акция, которой курс им известен, и если они танцуют, то спекулируют на акцию».[9] Тема холодного, мертвящего бюрократического Петербурга и «маленького» человека, которому так одиноко, неуютно и смертельно опасно в этом городе-монстре многократно описана гениями русской словесности: Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Белым и, как говорится, тут уже ничего ни убавить, ни прибавить. Однако, оказалось, что город здесь ни при чем, все дело в столичном статусе. Прошло всего несколько лет после переезда столицы в Москву, и побывавший в ней в 1925 году В. Шульгин пишет о небывалом количестве чиновников, о «бюрократическом потоке», буквально заливавшем Тверскую[10]. Вслед за чиновниками в новую столицу потянулись молодые и не очень молодые люди со всех концов России, желающие сделать карьеру, прославиться, завоевать свое место под солнцем. В столице всегда легче реализовывать честолюбивые планы - рядом с властью больше шансов быть замеченным, завязать нужные знакомства, найти ресурсы для реализации замыслов или просто теплое и доходное место. Так было всегда и не только в России, мировая художественная литература многократно обыгрывала сюжет о честолюбивом провинциале, пытающимся завоевать столицу.

   Любопытно отметить, что с утратой столичности уходит и представление об особой деловитости петербуржцев. В середине 19 века А. И. Герцен пишет: «В Москве мертвая тишина; люди систематически ничего не делают, а только живут и отдыхают перед трудом;... В Петербурге вечный стук суеты суетствий, и все до такой степени заняты, что даже не живут.»[11].Уже описывая атмосферу двадцатых годов прошлого века, писатель Н. Никитин вспоминает о своей встрече с москвичом: «Сразу после приезда он попал ко мне: первые часы разговоров были полны общественности, политики, дела. Наконец, он начинает оглядываться: «Мягкая мебель, окна завешены, задавились книгами... как вы живете?» Приходит вечер - приятель мой уже волнуется: «Но куда же идти?» И я говорю: «Идти некуда...можно сесть на диван к книгам и печке, пить чай и говорить о Пушкине...Или можно пойти к Серапионам, у нас сегодня собрание у Федина, но там тоже диван, печка, книги и разговоры об искусстве...Это - Петербург»[12]. Показательно, что даже образ идеального петербуржца, по представлениям нынешних горожан, не содержит в себе характеристик деловитости, теперь по статусу деловыми положено быть Москве и москвичам[13].

   Таким образом, и «питерский десант» в Москву, якобы вызванный тем, что энергичному человеку в Петербурге негде развернуться, и отсутствие достаточной деловитости, препятствующей эффективному развитию бизнеса в северной столице, о чем любят посетовать представители деловой и интеллектуальной элиты обеих столиц, не явление новейшей истории России, а закономерный итог утраты столичности, плата за освобождение от образа бюрократического, бездушного, самодовольного города, далекого от забот и трудностей жизни остальной России. «Именно в 50 -80 -е гг. значение Ленинграда для общественного сознания окончательно обрело формы, близкие к положению Москвы в 19 веке....Как когда-то Москва, теперь именно он, при всей его близости к столице и сохраняющимися общими с ней интересами, - «полномочный и чрезвычайный представитель русской провинции», хранитель истинной исторической традиции, место уединенных размышлений о будущем России. Одновременно с этим образ Москвы приобрел очевидные черты сходства с образом Петербурга времен империи: это город постоянной и бессмысленной суеты, бездушного и бесчисленного чиновничества, он «не верит слезам» и равнодушен к судьбе «маленького человека »;...она живет собственными интересами, далекими от проблем остальной страны; Москва - это не Россия[14]».

   Стоит ли жалеть о недостаточной деловитости, если очевидно, что ее цель в современном московском воплощении есть прежде всего деньги, больше денег, еще денег..., а апофеозом богатства становятся чудовищные монументы и градостроительный бум, продолжающий уродовать облик столицы? «Москва строится. Власть есть, деньги есть - вот и строится. ...Из Петербурга глядеть на это просто одно удовольствие. Третий Рим с восторгом оборачивается третьим миром и постмодерные суперотели на Тверской у площади Белорусского вокзала, может, чуть пожиже своих собратьев из Гонконга или Бангкока, но уже приближаются - вот-вот встанут вровень. Для стороннего наблюдателя новейшая московская архитектура и монументальное искусство - это феерический праздник безвкусицы, просто-таки чарующий карнавал изуродованного городского пространства. Здесь нет места для нормального человека - масштабы сооружений чудовищно преувеличены»[15]. Петербуржцам остается только благодарить Бога, оградившего их город от очередных напастей, и думать про себя, что Москва все равно как была, так и осталась большой деревней.

 Петербургский стиль

 Если отвлечься от характеристики деловитости, о которой мы уже говорили, то в остальном, в отличии от изменчивого образа города, петербургский стиль есть нечто достаточно устойчивое, возникающее как специфическая характеристика образа жизни, стиля мышления, манеры поведения горожан еще в начале 19 века и сохраняющееся до наших дней. Основой этой устойчивости является сам город, его архитектурно-пространственная среда и петербургский миф, созданный многими поколениями петербуржцев, сотворение которого продолжается и в наши дни. Миф понятый не как сказка, вымысел, легенда, а в подлинно философском значении этого понятия, как «наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величайшей мере напряженная реальность»[16], актуальность и принудительность которой ощущает каждый, попавший в сферу ее влияния. Конечно, глядя на грязь и запустение современного города, на лица и манеры многих его обитателей возникает мысль, что великий город уже при смерти, а настоящие петербуржцы все сгинули в бурях двадцатого века[17]. Но это не так, о чем свидетельствует современный уровень научной и художественной жизни, сохраняющий и развивающий стилевые особенности, заложенные прошлыми поколениями. Петербургская поэзия и литература, музыка и балет, кино и современный театр - везде, как правило, мы увидим черты петербургского стиля. Традиции ленинградской социологической школы, наиболее близкая нам тема, для которой характерно следование «идеальным нормам валидности, достоверности, надежности, точности эмпирического знания»[18] так же сохраняются[19].

 С бытовой жизнью дела обстоят хуже, но вряд ли и в прошлые времена все жители Петербурга в повседневной жизни являлись образцовыми носителями высокой культуры бытового поведения и межличностного общения. Наверное, всегда эти качества были присущи далеко не всем, было ли образцовых петербуржцев раньше больше, чем сейчас, или нет - вопрос спорный и риторический. Важно, что в нормативном сознании населения и сейчас жив образ «настоящего петербуржца», а значит «genius loci» продолжает оказывать влияние на повседневную жизнь горожан[20].

   Итак, в чем же состоят особенности петербургского стиля? Его характеристики разбросаны по многочисленным текстам, обзор которых представляется задачей непосильной, поэтому воспользуемся трудами современных исследователей, так или иначе суммирующих и опирающихся на мнение предшествующих поколений. Одной из капитальных работ, написанных в последнее время, является книга известного культуролога С. Волкова «История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней», к ней мы и обратимся, и посмотрим какие характеристики петербургского стиля отмечены в тексте. «Сдержанность стала определяющей чертой характера Жоржа (Баланчина - М.И.). Позднее он признавал, что эта сдержанность воспитана в нем Петербургом» (с.247). «У Лопухова, даже когда он вводил неслыханные для балета акробатические трюки, общий силуэт танца оставался «петербургским»: строгим, законченным, чуть суховатым» (с. 287). «...и седой режиссер (Радлов - М.И.), все еще блистая, несмотря на перенесенные испытания, неистребимой петербургской элегантностью,...» (с. 297). «В первую очередь мэтр (Римский-Корсаков - М.И.) стремился воспитать из молодого Стравинского настоящего профессионала в петербургском понимании этого слова. Это означало рациональный подход к процессу композиции, умение оценить его результаты как бы со стороны, «объективно»; суровую самодисциплину; точность и аккуратность, возведенные почти в эстетический принцип» (с.327). «Настоящие петербуржцы - люди благородные, сдержанные, щепетильные - ...» (с. 412). «Эренбург вспоминал, что Говоров был подлинным петербуржцем - образованным, любящим поэзию, умеющим спрятать глубокую страсть за маской сдержанности, и при этом человеком точного расчета, ясной и трезвой мысли» (с. 422). «Этих двоих сближали воспитанные Петербургом сдержанность и порядочность в приватных отношениях, что отмечал тот же Шварц, характеризуя Козинцева так: «По снобической, аристократической манере своей, сложившейся в двадцатые годы, он насмешливо-скрытен. Как Шостакович...И строгая опрятность денди приучает их к опрятности, брезгливости душевной» (с.437). «...от самого поведения Бродского исходила специфически «петербургская» эманация свободы и независимости...» (с. 457)[21]. Справедливость характеристик петербургского стиля, приводимых Волковым, подтверждается тем фактом, что он совсем неоригинален в своих оценках, в работах самых разных авторов мы найдем примерно тот же набор определений (желающим убедиться в этом, рекомендую обратиться хотя бы к неоднократно цитированной книге «Москва-Петербург:pro et contra"). Если попытаться выделить квинтэссенцию петербургского стиля, то первой его обобщенной характеристикой будет рационализм. "Складывавшееся в Петербурге и распространявшееся по другим городам страны русское Просвещение должно было, как и западное Просвещение, иметь своей духовной доминантой рационализм - благодаря общности исторических задач и прямой опоре на европейский культурный опыт. Так оно и оказалось: рационализм становился направляющей силой во всех областях петербургской жизни, политической деятельности, образования, искусства - тому можно привести бесчисленное множество примеров. Развитие города на основе строгой, почти геометрической планировки символически выражало общий строй нового типа русской культуры и создавало психологические предпосылки для формирования духовного склада жителей этого города - той своеобразной социально-психологической структуры, которую соотечественники уже в начале 19 века начнут опозновать как особый тип россиянина - петербуржца"[22]. Строгость, законченность, точность расчета, трезвость и ясность мысли, с немалой долей самоиронии, - конечно же все это есть характеристики рациональности мышления; сдержанность, строгость, суховатость, щепетильность, порядочность и душевная опрятность - не менее очевидные характеристики рациональности манеры поведения. Однако, все эти характеристики свидетельствуют и об еще одной важной особенности петербургского стиля - индивидуальной обособленности, личностном начале, "специфически петербургской эманации свободы и независимости», без которой всякие разговоры о самодисциплине, ясности мысли, сдержанности и прочих рациональных элементах стилевого своеобразия могут свидетельствовать лишь о крайних и болезненно-гипертрофированных формах педантизма. "...Петербург угрюм, молчалив, сдержан и корректен. Он располагает к крайней индивидуализации, к выработке чрезвычайного самоопределения,...»[23]. И еще, почти через сто лет: «Но он, я думаю, должен повториться (творческий всплеск, происходящий в городе, по мнению Бродского, каждые 20-30 лет - М.И.) - хотя бы потому, что петербургский пейзаж не изменился. И экология не изменилась. И еще я бы сказал следующее. Думаю, что у каждого такого всплеска есть и будет также и нечто общее. Поскольку Петербург - это город у моря. И как следствие этого, в сознании человека, там живущего, начинает возникать, быть может, фантасмагорическое, но чрезвычайно сильное представление о свободе. Личность в этом городе всегда будет стремиться  куда-то в сторону, поскольку пространство, пред ней предстающее, не ограничено и не разграничено землей. Отсюда - мечта о неограниченной свободе»[24].

   Особенность петербургского стиля предопределяет его роль и значение в современной российской истории. Очень точно и лаконично о предназначении Петербурга сказал И. Бродский: «Мне вот самому захотелось попробовать определить, что есть «петербургское» в данном контексте. Это - ясность мысли и чувство ответственности за содержание и благородство формы. Вот так. Нет я попробую снова... Поскольку «благородство формы» - это как-то не очень убедительно звучит... Если попробовать точнее, это - трезвость формы. Трезвость сознания и трезвость формы, если угодно. Это не стремление к свободе ради свободы, а идея - вызванная духом места, архитектурой места - идея порядка, сколько бы он ни был скомпроментирован. Это стремление к жанровому порядку, в противовес размыванию границ жанра, размыванию формы. Если угодно, это то, что греки называли «космос», то есть порядок. Ведь когда греки говорили о космосе, то имелся в виду не только космос небесных тел, но и космос военных построений, и космос мысли. И тут петербургское в культуре смыкается, по Мандельштаму, с эллинизмом. Это идея о том, что порядок важнее, чем беспорядок, сколько бы последний ни был конгениален нашему ощущению мира. Эстетический эквивалент стоицизма - вот что такое Петербург и его культура.»[25].

   Вносить в хаос современной жизни упорядочивающее начало, помнить, что «гармония и соразмерность» - основа бытия, в котором может достойно жить человек - вот задача, в решение которой Петербург должен внести свой вклад. После хаоса и распада 90-х годов России нужен период прагматической расчетливости, выверенности принимаемых решений, трезвости и ясности мысли. На эту дорогу страна пытается, и небезуспешно, встать в последние годы. Путинская Россия гораздо более предсказуема, чем ельцинская, более устойчива и стабильна и, кажется, уже отошла от края пропасти очередной социальной катастрофы. Сигналы из Питера восприняты, рациональность становится существенным элементом стиля жизни не только элиты, но и значительной части населения. Предвижу скептические оценки многих моих коллег, по поводу того, что вот мол выискался еще один певец и защитник ущемления свободы и растущего в стране авторитаризма. Опасения наступающего тоталитарного режима, как мне кажется, сильно преувеличены, хотя они вполне объяснимы. В России традиционно сильны общинные, коллективистские начала и значительная часть населения с воодушевлением будет готова принести в жертву идеалы свободного человека ради идей сплочения нации, возрождения великого государства, осуществления исторической миссии России и прочих идеологических химер. Кроме того, история двадцатого века придала понятию порядок чудовищный и жуткий смысл, со всем этим надо считаться, но это не может отменить очевидного - только порядок является альтернативой хаосу. Главное, чтобы порядок не стал самоцелью, а был обеспечивающим условием жизни свободной и ответственной личности, способной при необходимости противостоять реальной угрозе тоталитаризма. И в этом нам есть на что опереться - на специфически петербургскую эманацию свободы и независимости.

   В последние годы в городе очень много разговоров о необходимости сформулировать новые идеи дальнейшего развития Петербурга, которые смогут вдохнуть новую жизнь, привлечь инвестиции, кадры, сделать город динамично развивающимся и т.д. Все это безусловно нужно и важно, но еще более важной представляется задача сохранения пространственно-архитектурной среды города, его интеллектуальной ауры и петербургской мифологии. Только прилагая усилия по сохранению и приумножению культурного капитала города, мы вправе рассчитывать на новые творческие всплески, на авангардную роль города в продолжающейся истории русской культуры.


[1] Пико делла Мирандола. Речь о достоинстве человека // Человек. М., изд. Политическая литература, 1991, с.221

[2] К.С.Аксаков. Значение столицы// Москва-Петербург:pro et contra .изд. РХГИ, СПб., 2000, с. 233

[3]  И.Н.Потапенко. Проклятый город // Там же, с. 404

[4] Г.П.Федотов. Три столицы // Там же, с.483

[5] Д.Е.Аркин. Град Обреченный. , Там же, с.354-355

[6] На шведской карте «Город Ниен с окрестностями на два часа пути» (1698 г.) только на территории исторического центра города отмечено 16 поселений; подсчеты современных историков показывают, что за годы строительства в 1703-1715 гг. умерло около двух тысяч человек. См. О.Г. Агеева «Величайший и славнейший более всех градов на свете...» - град святого Петра // СПб, изд. Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ», 1999, с. 77-79

[7] И.Н.Потапенко. Проклятый город // Москва-Петербург:pro et contra .изд. РХГИ, СПб., 2000, с. 405

[8] И. И. Панаев. Белая горячка // Там же, с. 125

[9] Н. Б. Герсеванов. Петербург и Москва // Там же, с. 117

[10] В. В. Шульгин. Три столицы // Там же, с.515

[11] А. И. Герцен.  Москва и Петербург // Там же, с.180

[12] Цит. по: С. Б. Смирнов. Петербург - Москва: сумма истории //СПб, изд. РГПУ им. А. И. Герцена, 2000, с.111

[13] Смотрите об этом: М. Илле, Н. Ядов. Идеальные петербуржцы и москвичи в представлении жителей двух столиц // «Телескоп»: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев», 2002, №3, с.2-6

[14] С. Б. Смирнов. Петербург - Москва: сумма истории //СПб, изд. РГПУ им. А. И. Герцена, 2000, с.174-175

[15] В. Кривулин. На взгляд петербуржца // Итоги, 1996, № 22. Цит. по: С. Б. Смирнов. Петербург - Москва: сумма истории //СПб, изд. РГПУ им. А. И. Герцена, 2000, с. 253

[16] А. Ф. Лосев. Диалектика мифа //Из ранних произведений. М., изд. «Правда», 1990, с. 396

[17] Преувеличенность представлений об исчезновении коренных петербуржцев, показали результаты социологического исследования конца 2001 года. Выяснилось, что примерно у 15% нынешнего населения города длинная питерская родословная - их предки жили в Петербурге уже во второй половине 19 века. См.: М. Илле, Н. Ядов. Петербуржцы. Откуда мы родом? // «Телескоп»: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев», 2002, №1, с.9-12

[18]  Выступление В. А. Ядова на конференции, посвященной истории ленинградской социологии // Ленинградская социологическая школа (1960-е - 1980-е годы).,М.-СПб., 1998, с. 13

[19] Одним из примеров сохранения этих традиций, на мой взгляд, может быть исследование, проведенное В. Сафроновым. См. В. Сафронов. В поисках либеральной культуры. Санкт-Петербург в пост-коммунистический период // «Телескоп»: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев», 2003, №№ 1-2

[20] М. Илле, Н. Ядов. Идеальные петербуржцы и москвичи в представлении жителей двух столиц // «Телескоп»: наблюдения за повседневной жизнью петербуржцев», 2002, №3, с.2-6

[21] С. Волков. История культуры Санкт-Петербурга с основания до наших дней // М., изд. Независимая газета, 2001, выделения жирным шрифтом в цитатах сделаны мной - М.И.

[22] М. Каган. Град Петров в истории русской культуры // СПб., АО «Славия», 1996, с. 93

[23] А.Бенуа. Художественные письма. Москва и Петербург // Москва-Петербург:pro et contra .изд. РХГИ, СПб., 2000, с. 341

[24] С. Волков. Диалоги с Иосифом Бродским. М., ЭКСМО, 2002, с. 400

[25], Там же, с.393-394 (выделение жирным шрифтом сделаны мной - М.И.)


счетчик посещений html counter adult photo personals
Яндекс цитирования
Рассылки Subscribe.Ru
Анонс социологического журнала Телескоп
Подписаться письмом